В Индонезии автобус с туристами съехал в пропасть - 32 человека погибли. Новый Южный Уэльс подвёргся нашествию облака саранчи. На улице - третий день подряд четыре градуса тепла, дождь и пронизывающий ветер. Выходить наружу решительно не хотелось.

   Не то, чтобы Дима Явкин часто туда выходил. Его всегда раздражали разные семейные сборы, свадьбы и дни рождения. В какой-то момент, на этой почве он даже вдрызг разругался с родителями. Но, может шесть месяцев назад, может восемь, а может и год, как он заметил, что даже на самых классных тусовках ему скучно. Сначала, Явкин честно старался общаться с друзьями, пить и знакомиться с очередной искательницей чего-то большего, чем просто скушный секс. Потом, он просто сваливал через пятнадцать минут. Да, невежливо - но, как оказалось, мало кто замечал его уход. Концерты не стоили того, чтобы тащиться на них через весь город; женщины утомляли, друзья надоели... Всё больше времени Дима проводил в своей уютненькой квартирке: вечер, мягко светится торшер в углу, стены в книгах, в холодильнике полно разных вкусностей, удобная кровать и куча фильмов, скачанных по интернету. Если в выходной Явкин умудрялся ни разу не выходить из дома, он считал этот день удавшимся.

   В один из таких дней пришло озарение. Зачем себя обманывать? Дома - гораздо лучше. Явкин не помнил последний раз, когда вылазка за пределы квартиры доставила ему хоть какое-то удовольствие. Через несколько часов раздумий, он понял, что нужно делать.

   В понедельник, Явкин вышел от психиатра с новым диагнозом "Рекуррентное депрессивное расстройство, неуточненное, сопровождаемое частыми эпизодами тяжелой степени с психотическими симптомами и аффективным психозом. Признан нетрудоспособным." Он мысленно похвалил себя за предварительную зубрёжку симптомов и упорные тренировки перед зеркалом. Впрочем, хватило всего несколько часов подготовки. Во вторник, Явкин уволился с работы и отправился в муниципальный центр, где ему назначили пособие по инвалидности и дотацию на жильё. Справок потребовали кучу и многое нужно ещё будет предоставить - но, к счастью, можно будет выслать почтой. Явкин прикинул: денег вполне будет хватать на квартиру, оплату коммунальных услуг, стиральный порошок, еду и доставку её на дом. Новая одежда ему больше не понадобится. Хвала интернету, до конца жизни у него будет неистощаемый запас фильмов, электронных книг и порнографии.

   Тут Дима с неудовольствием подумал, что порнографии бывает недостаточно, а на продажных девок пенсии не хватит. Его и раньше бесила необходимость время от времени удовлетворять свою досадную мужскую сущность, но теперь она грозила Явкину провалом всего его хитроумного плана. И тогда Явкин решился.

   Пришлось обзвонить пару дюжин хирургов, пока не нашёлся тот, что согласился. Всё прошло как надо и в тот-же день Явкина выписали. Широко переступая ногами, он медленно вошёл в свою квартиру и закрыл за собой дверь.

   Веня брал пятьсот доз ЛСД по оптовой цене шесть баксов за дозу у доброго дилера Олехито в Вилльямсбурге. Олехито зажигал вонятельные палочки, включал самые попсовые тибетские мантры и застенчиво пересчитывал деньги. Дома, Веня доставал маленькую бутылочку с "кислым" и осторожно капал себе на язык тёмно-зелёной жидкостью. Следующие полчаса проходили в муках подозрений и размышлений о проёбанных трёх тысячах - пока не вставляло. Убедившись в качестве товара, Веня равномерным слоем наносил ЛСД на две страницы книжки, которую он собирался читать в самолёте "Нью-Йорк - Амстердам".

   Лучше всего подходили дешевые издания детективов или фантастики - страницы пористые, лучше впитывают. Поначалу Веня парился, что молодой человек с такой интеллигентной внешностью как у него, читающий "Секс-Пиратов Андромеды" будет вызывать подозрения, но реальность оказалась более равнодушной - ни одна свинья в форме никогда даже не посмотрела в его сторону.

   Прибыв в любимый город, Веня направлялся в кофе-шоп, где сдавал страницы по девять - евро - за дозу. Дальше, страницы нарезались на пятьсот квадратиков и продавались на рэйвах под популярным названием Russisch Sour. Вообщем, поездка себя окупала.

   И так - четыре раза.

   На пятый, самолёт задержали. От скуки, Веня решил прогуляться в Дьюти-Фри. Там как-раз была распродажа - с дикой скидкой продавался Джонни Вокер, Грин лэйбл - Веня не выдержал и купил восемь бутылок: все для личного пользования. По прилёту в Амстердам, мелодично звенящего бутылками Веню завернули из зелёного коридора и попросили подождать на стульчике. Ждал Веня бесконечно долго - где-то минут сорок. На тридцать-третьей минуте, Веня начал есть "Секс-Пиратов Андромеды".

   Он успел украдкой дожевать одну страницу. Вышел голландец в фуражке и вежливо попросил заплатить налог и штраф за лишние шесть бутылок Джонни Вокера. Веня заплатил, медленно вышел из таможни и побежал в сортир - блевать.

   Конечно, от 250 доз "кислого", не то-что пить - дышать можно бросить. Но, всё закончилось хорошо: времени прошло немного, ЛСД, как известно, не токсичен и Веня съел не ту страницу. На радостях, первую бутылку Джонни Вокера Веня прикончил ещё в электричке из аэропорта в Амстердам.

   Ну, вообщем...

   Люблю, когда идёт по улице девушка, вкусная такая, летняя... ловить мужские взгляды на неё: вот он, этот волшебный момент перегонки чистой похоти в грязные мысли! А по другому - никак. Восточные мудрецы, что советовали нам созерцать не осмысливая, не видели этих коротких платьиц - посозерцаешь их с полчаса и можно сразу ебануться, если не сублимировать.

   Вот лезут в голову мысли всякие-грязные и думаешь: "Света! Тебе всего-то шесть лет! Опомнись - вот ведёрко, совочек, займись своим делом, сука!"

   А может, подзаебал меня этот совок! Хочу свободы, гласности, самовыражения... копаешься тут целыми днями, а всем пофиг - только бабки вокруг бегают, оттаскивают своих сопливцев подальше от моего дурного влияния... Недавно вот, выстругала из этого мокрого говна хуй - бабкам сначала понравилось: "Ой, какой красивый домик!" С яйцами - два домика рядом, поменьше. Но, чем больше смотрели, тем меньше кудахтали, а потом, одна подошла и ногами растоптала... Я разрыдалась до икоты, кинула в них ведёрко...

   А они, сволочи, ментов вызвали.

   Те приехали и забрали меня в отделение. Дали дыхнуть, попросили повторить, развели руками. Говорят: "Ну, Павел Николаич, ну что-ж вы, взрослый дядька, с пузом, а в песочнице копаетесь-то? Может, с ума съехали? Может вас на освидетельствование направить, а?"

   Короче, отпустили часа через три. Иду по улице, уворачиваюсь от загорелых ног. Хочется, хочется их обнять, потереться всласть, облаять в крайнем случае от безысходности. Упал на четвереньки, дальше не помню.

   "...Павел Николаевич! Павел Николаевич! Вам плохо?" - я тряхнул головой и встал на задние лапы. "Что-то случилось?" участливо спросила меня обладательница глубокого декольте из соседнего дома.

   "Нет, что вы, Оленька... всё хорошо. Просто споткнулся. Замечательно выглядите сегодня," ...и схватил её за грудь.

   Приятно хоть иногда почувствовать себя нормальным человеком.

   "Дорогие, любимые мои Сереженька и Ася! Простите меня..."

   Человек с землистым цветом лица сидел за столом, склонившись над клочком бумаги. Руки его дрожали. Он всхлипнул и продолжил:

   "...Когда вы это прочтёте, меня уже здесь не будет. Я ухожу, у меня больше нет сил..."

   Забрезжил пасмурный рассвет. Человек потёр виски и прерывисто вздохнул:

   "Мне стыдно. Я трус, знаю, но я не в силах смотреть вам в глаза. Когда меня не будет, всем станет лучше. Я - ничтожество. Всё что я после себя оставлю, это немного зловонной биомассы... Прощайте! Вечно ваш, Витя."

   Плачущий человек сложил письмо вдвое и оставил на столе. Он тихо вышел. Скрипнула входная дверь.

   Ася открыла глаза.

   - Сереженька...

   Через несколько минут, когда Сережа так и не вернулся, она вышла на кухню. Сережа стоял, читая написаное на листке бумаги.

   - Тьфу, бля! - сказал он, - Витя, сука, пьяный урод!

   Ася принюхалась.

   - Схожу-ка я за шваброй, - сказала она и вышла из кухни.

Здравствуйте, Владимир!

Вам пришло новое сообщение от пользователя:

Ольга Тищенко:

"Здравствуй, Володь! Очень рада тебя здесь увидеть. Помнишь меня? В третьем-бэ вместе учились. Как жизнь-то сложилась после школы?"

Здравствуйте, Ольга!

Вам пришло новое сообщение от пользователя:

Владимир Карпов:

"Олька! Пока не дошло, что это ты - не узнавал даже, через тридцать лет по фото не понятно. Помню, конечно, как тебя за косички по классу таскал. Надеюсь, простишь :) Здесь наших много, кстати - поищи в ленте друзей у меня. Я - женат давно, дочка в институт поступила... Как ты?"

Здравствуйте, Владимир!

Вам пришло новое сообщение от пользователя:

Ольга Тищенко:

":) Надо вспоминать! Ну-ка, вспомни чё-то про меня с тех лет - и напиши, авось всплывёт что-то в памяти. Слабо?"

Здравствуйте, Ольга!

Вам пришло новое сообщение от пользователя:

Владимир Карпов:

"Помню, помню, какая ты разодетая фифа с бантами на первое сентября пришла в первый класс! Держалась так, носиком вверх, высокомерно. Потом повернулась ко мне, оглядела с ног до головы и говоришь "Скажите пожалуйста, а вы читать умеете?" На вы! А я тебе говорю: "Умею!" Соврал, конечно. А ты посмотрела на меня уважительно и прошептала: "Какой интеллендентный молодой человек!" Я потом тебя полгода избегал, чтобы не опозориться, пока уже читать не научился."

Здравствуйте, Марат!

Вам пришло новое сообщение от пользователя:

Ольга Тищенко:

"Здравствуй, Марат! Очень рада тебя здесь увидеть. Помнишь меня? ... Ну-ка, вспомни чё-то про меня с тех лет ..."

Здравствуйте, Ольга!

Вам пришло новое сообщение от пользователя:

Марат Гуцуев:

"...Ещё когда наш математик, Глеб Ефимыч в Бэллку мелом запустил за то, что она в классе болтала. А ты смеяться начала, ну Глеб тебе и говорит: "а ты чего смеешься, обезьяна?" А ты покраснела и пробурчала "сами обезьяна"! А Глеб-же глуховат был, не расслышал. Тут уже я смеяться начал и он меня из класса выгнал. Ой, как-же я тебя ненавидел тогда..."

Здравствуйте, Жанна! Вам пришло новое сообщение... Здравствуйте Олег!.. новое сообщение... Здравствуйте Вахтанг! Вам пришло новое сообщение...

"Помнишь, ты у меня всё время книжки таскала почитать? А я тебе их не давала никогда сразу после школы - только вечером, когда родители уже домой звали - а то, если сразу дашь, ты - шасть домой и потом тебя гулять не вытащишь."

"Мы с тобой целый год почти за одной партой сидели. А один раз дома телефон звонит, я беру трубку, говорю: "Алло!" А ты мне оттуда говоришь, быстро-быстро: "я тебя люблю." и трубку повесила. Я-то твой голос сразу узнал. Ну, на следующий день я Лиде Георгиевне сказал, что не хочу с тобой больше за одной партой сидеть. А когда она спросила почему, упёрся и молчал как партизан: "Просто так. Пересадите." На тебя в упор не смотрел, стыдно почему-то было. Ну, пересадили в итоге."

"Ты ко мне подбегала всё время и по затылку - бац! Я-ж на год младше, да ещё и мальчик - мы развиваемся медленнее - никак тебя не догонишь. Обидно было ужасно. Всё время мечтал тебе накостылять, один раз догнал почти и споткнулся, упал - коленки до крови разбил. Сижу и плачу от обиды. Ты тогда подошла ещё и помогла до скамейки дойти, за водой сбегала. Но потом так и продолжала, по затылку..."

"Помнишь, нам ведь гланды вместе вырезали! Мне страшно было очень! А ты - бегала, смеялась, говорила что я - тряпка. Тебя ещё тогда первую в операционку потащили, а когда тебя в палату привезли, смотрю - лежишь ты заплаканная, в соплях вся, смотришь мимо меня невидящими глазами, а твоя мама тебя пытается водичкой поить, которая у тебя по подбородку стекает. Тут-то я и заорал! Три человека меня во время всей операции держали."

"Ой, как только тебя вспомнила, сразу и части своего детства вспоминаться начали. Ты-ж ещё ко мне в гости заявилась, когда нам лет шесть было - а я за пять остановок на автобусе от тебя жила. Поиграли мы тогда до вечера, пока твой папа не пришёл. Он тебя прямо у нас во дворе ремнём отодрал, за то что без спросу ушла. А потом и меня моя мама тапком приложила, "за компанию". Ещё года два после этого тебя ко мне не пускали, сама к тебе ездила..."

* * *
   Ольга Дмитриевна вытерла глаза и закрыла самодельный альбом, где, на аккуратно наклеенной бархатной обложке было выведено: "Олькино детство". Муж гордо смотрел на неё.
   - Спасибо, пупсик, - её голос прерывался от наплыва чувств, - это самый лучший подарок, который когда-то мне кто-то делал. Но, как?... Половину этих историй я и сама не помню.
   После пятнадцати минут уговоров, пупсик сдался:
   - Зарегистрировался на "одноклассниках" от твоего имени. Нашел твоих одноклассников из тридцать-четвёртой школы. Дальше - дело техники.
   - Какой ещё тридцать-четвёртой?? Я там только в девятом-десятом классах училась! А до этого - в восемнадцатой!
   Муж на секунду осёкся.
   - Ну конечно в восемнадцатой! Я оговорился просто...
Он притянул жену к себе и поцеловал.
   - С Днём рождения тебя, солнце моё!

   И было: сидел я возле Солнца моего над дымкой, над бурлящим городом. И стояли в том городе женщины под красными притолоками, разбросаны были лавки и толпился народ вокруг них. И, оглянувшись украдкой, сошёл я в тот город и пошёл среди крадущихся воров и карманников - за ними, раскачивая людское море, бежали городовые.

   И увидел я воров и карманников, распростёртых ниц под сапогами городовых, и прилёг с ними рядом отдохнуть.

   Спал я в остроге долго, не замечая топчущих нас надзирателей. И пришёл однажды с проверкой Самый Главный Надзиратель. Он добродушно топтал распростёртых невольников сапогами, измазанными в грязи специально чтобы счастливцы подольше носили на себе знаки его благоволения. И встал я тогда и сказал: "Капуста здесь гнилая. Нары червивые."

   И, когда устали ходить по мне охранники, сел я в каменный мешок. Там тянулся я вверх, раскачиваясь, словно стебель на ветру. И пришла ко мне Солнце моё и сказала: пойдём. И заплакал я горько и сказал: "Разве есть такая сила, что свернет меня с пути моего?" Но взяла она меня за руку и повела меня за собой, счастливого.

   Опять приснилось:

   Сидит Серджио на табуретке в обшарпанной кухне. За окном - трубы дымят, блочные однотипные пятиэтажки покрыты нереальным количеством серого снега. За клеенчатым столом сидят мужчина и женщина, старые, некрасивые. И вдруг - дикая волна нежности к этим серым, незнакомым лицам перехватывает дыхание, да так, что Серджио выбрасывает из сна в привычный уют его комнаты.

   Всхлипывая от тоски, он выходит в гостиную. Мама ещё не спит, читает газету. Серджио молча подходит и кладёт маме голову на колени. Опять приснилось что-то?.. Через несколько минут он утешается, сон забывается - мама целует сына и Серджио уходит обратно к себе. Мама зевает и дочитывает последние новости:

"После девяти месяцев поисков, полиция закрыла дело о двух отдыхающих из России - Сергей Мамлеев, 15 и Владимир Костиков, 16, прибыли сюда из Санкт-Петербурга в мае и изчезнули вскоре после прибытия в аэропорт Барахас. Поиски результатов не дали; родственники и Российские власти извещены."

   Мама аккуратно складывает газету, уходит в спальню, ложится и засыпает практически мгновенно. Ей снится родной Мадрид, Серджио идёт рядом, на спине у него большой рюкзак. Он поворачивается к ней и говорит: "Над всей Испанией, бля, безоблачное небо! Ну, Володька, почапали, синьориты нас ждут!" Мама, тяжело дыша, открывает глаза. Сон забывается сразу и, обняв мужа, она засыпает снова.

Сочинить решил я
                        стих
                               "лесенкой."
Раз решил -
              так приступил
                                 весело.
Слова с делом
                  у меня
                            не расходятся –
глянь
        как в лесенку,
                            родимые,
                                         строятся!


Пусть погода за окном
                                 классная –
не привык точить зазря
                                  лясы я.
Пусть душа и не лежит –
                                  сделаю,
хоть хочу
              позагорать
                              телом я.


Буду в муках сочинять
                              строчки я,
хоть и выйти погулять
                              хочется...
Ладно!
         Хватит!
                  Не буду я пакостить,
продолжать назло сестре своей –
                                                краткости.


Сочинить решил я стих
                                "лесенкой."
Раз решил -
               так приступил
                                    весело.
Щас тут вам, бля,
                          сочиню
                                       в жменю я.
Охренеете
                от нового
                             гения!


2001 год.

   Вызвал такси. Выхожу, сажусь.
   Водитель говорит:
   - А чемоданы где?
   - Какие чемоданы?
   - Ты-ж в аэропорт едешь?
   Смотрю непонимающе.
   - Ааа, блядь! - хлопает себя по лбу, - Диспетчер сбрехнул! Куда едем?
   Назвал адрес.
   - Это поближе чем аэропорт будет!
   - Да я-б с удовольствием в аэропорт, - говорю, - улетел бы куда-то от этой погоды, в отпуск. Но, не получается пока.
   - Это, брат, такое дело: нужно настроиться. Говорить себе: "поеду, поеду, блядь, в отпуск." Вот я в Нью-Йорке уже лет десять живу - а ведь, никогда и подумать не мог!.. А тут мне недавно сын говорит: "Помнишь, пап, как ты в Алма-Ате жил и про Америку даже и не слыхивал? А я ещё тогда установку дал: уедем." И действительно - смотри на меня - вот, где я щас?
   - В Нью-Йорке, - признал я.
   - Говорю-ж, сработало! Мой сын ещё тогда работал в этом, секретном управлении гэбэшном - они там разрабатывали это, пара-ненормальное вооружение. Ну, там, силой мысли делали всякое! Я его спрашиваю, над чем работаешь? А он улыбался только - высочайший допуск! Вот работал я тогда в военном училище, заправлял, так сказать, пушечное мясо машинным маслом - ну он и говорит: вот смотри, батя, что завтра случится. Прихожу завтра - сорок процентов учебного состава отсутствует! Дизентерия, бля! Так что, сила мысли - великое дело...
   - А где щас сын ваш?
   - Тут он, где... Следят конечно за ним даже здесь - там-же тоже не идиоты сидят - просто так такого специалиста на волю не выпустят. И за мной следят: вон, видишь справа?
   Справа, за баранкой соседней машины сидел шпион подозрительной наружности с усталым лицом. Он затравленно ёрзал под грузом наших обличающих взглядов.
   - Ну ничего, я от сына тоже кой-чего поднабрался. Смотри!
   Резко зажегся зелёный свет и шпион, силой мысли, свернул.
   - Видел? Кстати, и домчались быстро - когда со мной едешь, зелёная улица обеспечена.
   И действительно...
   - Спасибо, - говорю, - отлично побеседовали.
   - В следующий раз договорим. Ладно... солнце в харю - я хуярю.
   Машина с визгом развернулась на перекрёстке. Светофор предупредительно включил зелёный.

   В детстве, Марика, как и всякого еврейского ребёнка, конечно-же таскали на разные фортепьяно и сольфеджио. Марик послушно ходил - бабушки и бульоны отучили его сопротивляться задолго до того как маленькие пальчики первый раз прошлись по хроматической гамме. Отмотав шесть лет, Марик неожиданно был освобождён от музыкальной повинности - родители решили, что пора подтягивать математику. В позднем отрочестве, Марик изредка садился за инструмент чтобы выебать очередную ценительницу незаконченного музыкального образования, но влечения к музыке ради самой музыки никогда не испытывал.

   Однажды, тихим зимним вечером, Марик шёл по улице, направляясь, вообщем-то, неважно куда, так как он туда так и не дошёл: буквально в десяти метрах от него взорвался подземный трубопровод. С диким грохотом и свистом, чугунный люк взлетел в воздух и с оглушающим звоном рухнул вниз. Ошеломлённого Марика отвезли в больницу - и, выписав успокоительного, отправили домой. В ушах у него звенело, но звон легко терялся в охах и стенаниях родственников.

   Через пару дней, охи и стенания утихли, а звон - нет. Он локализовался в правом ухе и тихо, но без всякого перерыва звенел правильным "Фа" пятой октавы.

   Медицина, как водится в таких историях, оказалась бессильна. Марик теперь спал только после приёма сильнодействующего снотворного. Он осунулся, постоянно потирал правый висок и всё время держал голову склоненной к левому плечу - ему казалось, что так звук слышен меньше. Марик пробовал слушать громкую музыку, но звуки извне не могли конкурировать со звуком изнутри. Диссонанс действовал ему на (и так расшатанные) нервы ещё сильнее и Марик выключал ВинАмп.

   Как-то, бесцельно бродя по квартире, он сел за пианино и забабацал несколько аккордов в "Фа". Стало лучше - звук в голове гармонично вплетался в фортепьяные аккорды. С тех пор, Марик проводил много времени за инструментом - его техника улучшилась, а количество различных мелодий, изобретаемых им в пределах нужной гармонии поражало воображение родителей и соседей. Со временем, Марик открыл для себя прелести Progressive, Glitch и Minimal стилей электронной музыки. Он научился делать её сам - и стал довольно популярен среди её ценителей, изредка собирающихся потрястись под Мариковы полуночные импровизации. Марику они нравились, а им нравилось как он забавно разговаривает, нанизывая слова на неслышную мелодию, как ноты на нотную линейку.

   Но, сеть из родственников в итоге сработала: Марика определили к редкому хирургу, который вшил ему в ухо новейшую микроскопическую штучку - и "Фа" в Мариковой голове исчезло! Марик успокоился. Он перестал подходить к пианино и забросил свой DJ set.

   А ещё через несколько месяцев, счастливые родители нашли Марику место бухгалтера в престижной фирме. Всего через пару лет, его повысили до главного бухгалтера.

   - Я-бы хотел подать на гражданство, - сказал Фейзал.
   - Сколько лет живете в Соединенных Штатах? - равнодушно спросил адвокат, глядя прямо сквозь клиента, - больше пяти? Из какой страны приехали?
   - Двадцать семь... нет, двенадцать. Из Ливана.
   Адвокат вопросительно поднял брови.
   - Двадцать семь, двенадцать... главное - больше пяти. Подавайте, конечно.
   - Вы понимаете... - замялся Фейзал, - я въехал сюда нелегально. Работал на стройке, женился, попробовал подать на политическое убежище, чтобы получить документы. Дело длилось долго и, в итоге, мне отказали. Мне грозила депортация, с работы меня уволили... Как-то, я поругался с женой и ушёл. К жене я так и не вернулся. Я купил себе Ливанский паспорт на новое имя и с ним подал на грин карту. Всё получилось. Завёл свой собственный бизнес, довольно успешный кстати. Двенадцать лет прошло. Давно хотел на гражданство подать, но - боюсь. А вдруг они найдут меня по отпечаткам пальцев, по старому имени? Меня ведь депортируют?
   - Шанс есть. Вы ведь получили документы по поддельному паспорту.
   - Поэтому я к вам и пришёл. Какой шанс? Стоит-ли подавать вообще?
   Адвокат шумно выдохнул воздух и забарабанил пальцами по столу.
   - Знаете, что? - сказал он, - давайте-ка я запрошу копию вашего дела, ну, на ваше старое имя. Посмотрим - если там нет ваших отпечатков - подавайте. Как вас там звали раньше?
   - Мунир. Мунир Хуссейни.

* * *
   Через несколько месяцев, Фейзал сидел и смотрел на пухлую папку, лежащую на столе между ним и адвокатом.
   - Вы знаете, - адвокат с интересом смотрел на Фейзала, - с тех пор как вы ушли от жены, она родила от вас двух детей, вы купили дом - ненадолго правда, так-как вскоре разорились и теперь работаете на стройке. Ну, или Мунир Хуссейни работает на стройке, еле сводя концы с концами. А отпечатков в деле нет - можете подавать.

* * *
   Ещё через год, студенты-медики боязливо заглядывали в окошечко палаты тюремной психиатрической лечебницы.
   - Интереснейший случай, господа, - вещал профессор, - бредоподобной фантазии. Пациент считает себя другим человеком. В этом, конечно, нет ничего странного - в лечебницах сидят десятки Наполеонов, Элвисов и Иисусов. Но - заметьте! - все эти сумашедшие оказываются достаточно разумны, чтобы выбрать себе кого-то более известного чем они сами. Пациент, сидящий за этой дверью, считает что он неудачник, работающий разнорабочим на стройке и регулярно выпивающий. На самом деле, он был успешным предпринимателем, абсолютно нормальным, пока вдруг не начал следить за объектом своей фиксации. Ну, следил, следил, а потом - набросился на него с обломком стекла, когда он шёл по улице с женой, крича что тот украл у него жизнь.
   Человек в палате подошёл к окошку и прижался к нему лицом. Он что-то горячо говорил, но толстое стекло не пропускало звук. Слёзы ползли вниз прозрачными гусеницами.
   - А похож однако, - усмехнулся профессор, - был-бы я так похож на кого-то, тоже мог-бы подумать... Повезло его жертве - два неглубоких пореза, пока этого не скрутили. Судили его, признали невменяемым и поместили сюда, в лечебницу, до выздоровления. Но - психо-фармокологические курсы лечения пока не дали позитивной динамики.

* * *
   На другом конце города, в дешевой квартире, Мунир Хуссейни сидел и смотрел на свою жену. Как-будто чужие стали. Жена обернулась. На долю секунды их глаза встретились, но жена сразу-же отвела взгляд.

   Приходил к Жанне в ночь с пятницы на субботу вор.

   Она проснулась от того, что он стоял, склонившись над ней, и говорил "Шшш... шшш... как тебя зовут?"

   Жанна лежала под одеялом и думала о том что она в одних трусах. Ещё она думала о том, что забыла закрыть входную дверь, когда пришла домой. И ещё: если-бы она помирилась с Митей, она-бы сейчас лежала наверху, прижавшись к Мите, в безопасности, а не одна, на диване, в тёмной комнате.

   Жанна, не вылезая из-под одеяла, переползла в другой угол дивана, подальше от страшного незнакомца.
   - Кто ты? - спросила она.
   - Шшш.... - протяжно вывел незнакомец и плотоядно оглянулся.

   Он не брал кредитки, а денег у Жанны не было. Поэтому, он схватил её айПод и исчез.

   Жанна взлетела Мите на грудь и, задыхаясь, рассказала про вора. Митя побежал вниз, а Жанна сидела на их кровати, обхватив себя руками и счастливо всхлипывала.

   Митя скоро вернулся.
   - Не догнал, - огорчённо сказал он, - ничего страшного! Зато, теперь есть что дарить на твою днюху.

   Обняв Митю, Жанна лежала и думала что, когда они поссорятся в следующий раз, она крепко запрёт дверь, а уже потом, пойдёт наверх к Мите, мириться. Без всякого повода, сама.

   Тема сочинения была: "Как я провёл свой первый день каникул". Марина Георгиевна устало перевернула дцатый листок и, с красной ручкой наперевес, разгладила следующий. Там было написано:

Оля Казакова, 4ый класс

Мое первое двойное убийство

   В самый первый день каникул я не знала что мне поделать, но потом мы с мамой готовили уху. Я сначала не хотела, а потом понравилось. Я положила слишком много перца и очень расстроилась, но дядя Вова меня успокоил. Он сказал что очень вкусно. Маме тоже понравилось. Она гладила меня по голове и говорила "хорошая девочка". Потом мы все ещё посидели и меня уложили спать.

   Вот так я провела свой первый день каникул.

ХУЙ

   Марина Георгиевна начала нервно грызть красную ручку. Учительница она была ещё неопытная и так "хуй" ещё ни разу не наблюдала. Сама мысль о том, что такое слово могло появиться в сочинении у Оленьки Казаковой - отличницы, каждый день с двумя большими бантами, дисциплинированная, мама-бухгалтер, букеты на первое сентября - в голове не укладывалась. Поэтому-то, Марина Георгиевна не сразу обратила внимание на странное название. Посмотрев на него ещё раз, учительница лихорадочно перечитала Оленькино сочинение. Она даже перевернула листик на другую сторону и, прищурясь, подержала его на весу, перед светом настольной лампы. Про двойное убийство ничего написано не было.

   Марина Георгиевна потёрла виски по часовой стрелке - надо-бы поговорить с Оленькой... Но, как? "Оленька, сочинение хорошее, но вот, название..." Нет, "Оленька, прочти мне пожалуйста своё сочинение вслух!" Точно не так. Или-же, "Где ты научилась вот этому слову, в конце?" Нет, наверное так: "Оля, расскажи мне честно, что случилось в первый день каникул?" И, как и подобает педагогу, спокойно выслушать всё, что Оля ей скажет. Подумав ещё немного, Марина Георгиевна поняла что она не готова спокойно выслушать всё что Оля ей скажет. Она открыла классный журнал и набрала номер телефона.


   Мама-бухгалтер поставила перед Олиной учительницей чашку чая. Поблагодарив, Марина Георгиевна выложила перед мамой листок с сочинением. Мама читала медленно; прочитав, она расстроенно сказала:
   - Вы знаете, когда вы позвонили, я догадывалась что Оленька что-то натворила, но даже не могла предположить что...
   - Ничего страшного, - поспешила успокоить маму Марина Георгиевна, - меня волнует даже не это... - она на секунду запнулась, - слово в конце, а название! Оленька очень умненькая девочка, но я никогда не замечала за ней такого... нездорового воображения.
   - Давайте, я вам всё расскажу по порядку, - прерывисто вздохнула мама, - У Оленьки был аквариум - она сама заботилась о рыбках. Он стоял здесь, на кухне, рядом со шкафчиком. У неё были две чудесные золотые рыбки, которые я ей подарила на окончание третьего класса. Как-то, вместо рыбьего корма, она случайно засыпала им хмели-сунели. Ну, рыбки сдохли, конечно... Вы-же знаете, какая Оленька у нас впечатлительная - она плакала часами, у неё была истерика. Она так плакала, что к вечеру начала икать. Мы не могли её успокоить. У меня есть врач, знакомый, детский психиатр. Он приехал, сделал несколько пассов руками, поговорил с ней... Меня он предупредил, что девочка пережила большой стресс. Сказал, что теперь всё в порядке, но Оленька может замещать память о травматическом событии плохим поведением, или выкрикивая плохие слова. Но я никогда не думала, что - вот так... Извините её пожалуйста, я постараюсь с ней поговорить.
   - Что вы! - Марина Георгиевна положила руку на мамин рукав, - ребёнок перенёс сильнейший психологический стресс! Не нужно упрекать её - я уверена, что это всё скоро пройдёт.
   Мама благодарно улыбнулась и вытерла глаза платочком.


   С тех пор, Марина Георгиевна старалась приглядывать за Оленькой даже вне классного времени. Она ободряюще кивала когда Оленька краснела у доски и прощала ей странности в поведении. Впрочем, странностей почти и не было - разве-что, как-то раз, во время просмотра всем классом образовательной программы, Оленька как-то мерзко захихикала когда на экране высветилось "Конец фильма". Но, вообщем-то, всё было хорошо. Марина Георгиевна уже почти забыла о том досадном происшествии, поэтому, несколько месяцев спустя, проверяя очередное домашнее задание, она без всяких опасений положила перед собой Олино сочинение. Там было написано:

Ольга Казакова, 4ый класс

Моё первое групповое изнасилование

   Недавно, наша собачка Глаша родила щеночков...

   Марина Георгиевна не стала читать дальше. Она вывела ручкой жирную пятерку и быстро засунула сочинение в самый низ стопки.

   - Либо наркотики, либо я! - заявила Вика.
   Яша тормознул такси, посадил туда Вику и влез следом, на заднее сиденье. Он назвал Викин адрес и ласково посмотрел на гёрлфренду. Вика заёрзала по сиденью: что-то явно было не так. Машина подъехала к дому.
   - Давай, вылазь - сказал Яша.
   Вика беспомощно огляделась.
   - Если я сейчас выйду из этой машины, - диким шёпотом сказала она, - ты меня больше никогда не увидишь.
   - Авось, повезет... - неопределённо пообещал Яша. - Вылазь давай.
   Яша печально смотрел как закрывается дверь Викиного дома. Он перевёл взгляд вперед - там, из зеркала заднего обзора, на него неодобрительно смотрел шофер.
   - Не люблю ультиматумы, - объяснил Яша, - поехали обратно.
   - Ну и дурак, - сказал шофёр. - Такая девка!

( Вечерело. Горячий ветерок, переполненный Брайтонскими миазмами, шершаво лизал потные лица прохожих. Редкий поток пенсионеров полз по направлению к набережной. Пора было закидываться грибами. )

   Иудейская пустыня выглядела... ну, как всегда, пустынно. Каждая деталь от кончика носа до горизонта была знакома - как-же ей было быть незнакомой если Яша прожил здесь всю жизнь. Вся жизнь ветхим хвостом вяло висела сзади.
   - Хотел-бы я знать, - вслух подумал Яша, - в чём смысл её, этой жизни.
   И, к своему удивлению, получил ответ:
   - Смысл жизни, как и все ответы на такие вопросы, находится прямо у тебя под носом.
   Яша оглянулся - никого. Он даже забрался на пресс для оливок. "Если я видел дальше других, то потому, что стоял на плечах гигантов" некстати промелькнуло в голове. Ни черта не было видно. Ветер со свистом катил по медному небу красное солнце.
   - ...прямо у тебя под носом... - эхом повторил голос.
   Яша посмотрел под ноги и увидел своего кота.
   - Смысл жизни? - нетерпеливо напомнил ему кот.
   - Это ты-то, смысл жизни? - спросил Яша.
   Кот повертел лапой у виска.
   - Смысл жизни всегда находился прямо перед тобой. Вон, видишь те амфоры?
   - Вижу конечно, они там всегда валялись.
   - Видишь нашлёпки с надписями на них? Эти надписи и есть ответы на твой вопрос.
   Яша читал то, что было начертано на этих лоскутках пергамента сотни раз. Он знал что там было написано наизусть - правда, сейчас, ни одна надпись не вспоминалась и, как он не старался прищуриться и прочесть, расплывалась в зыбком мареве. Впрочем, чего там читать? Банальные этикетки.
   - Ага, написано там... написано там, наверное: "Масло". Или: "Вино". Но, даже если там написано "Любовь" или "Честь" - всё равно, брехня всё это. Амфоры-то пустые! Значит, врут твои надписи. Что-ж, выходит, смысл жизни - это ложь?
   - Правильно, пустые, - зажмурился кот, - ты только тогда прочтёшь на них смысл жизни, когда наполнишь эти амфоры.
   - Чем?
   - Тем, что испил во время жизни своей.
   Яша расплылся в похабной улыбке. Кот видимо ожидал услышать эту плоскую шутку и пренебрежительно зевнул. Открылась саблезубая пасть, которая всегда напоминала Яше деда. Тому как-то справили новую вставную челюсть: зубы оказались великоваты и с тех пор каждый дедовский зевок или раскат смеха выглядел подчёркнуто мультяшным.
   Дед отвесил Яше оплеуху:
   - Пошляк, мальчишка!.. Тоже мне, распустили парня... демократы...
   Яша затряс головой чтобы оклематься от основательного дедова воспитания.
   Он продолжал трясти головой и когда проснулся. Яша, прошёл в кухню, спотыкаясь и ударяясь об углы - сон продолжал цепко обволакивать сознание мутной сетью. На столе стояла пустая рюмка с надписью "Ле Хаим!" Яша налил в нее водки из полупустой бутылки. Ему показалось, что он начинает понимать. Он крякнул, поморщился и занюхал локтем.
   "Ему показалось..." бесстрастно подумал кот. Он развернулся и тихо вышел из кухни.

   Свирепо прозвенел будильник.

   Федя, шатаясь, открыл дверь душевой кабинки и двумя руками начал крутить ручки крана. Он стоял, вздрагивая в нацистском салюте пока не пошла горячая. Тёплые струйки ласково змеились по коже; Федя медленно просыпался. Он намылился и начал энергично растирать себя руками, смывая пену. Поэтому он сразу не почувствовал что ещё одна рука трёт ему спину.

   Федя сделал рывок вперед и ударился всем телом о кафельную стенку. Он боязливо оглянулся: за спиной, конечно-же, никого не было. Федя шумно выдохнул брызги и сделал шаг вперед. В этот момент чья-то ладонь легко шлёпнула его по заднице. Пулей вылетев из душевой, Федя оказался перед зеркалом в ванной. Сначала он даже не врубился - за спиной у него болталась ещё одна рука. Федя схватился за голову, стараясь удержать в ней уплывающий рассудок. Задняя рука, следуя за товарками, тоже поднялась в воздух и теперь маячила над Фединой головой как кобра над горшком у факира.

   Опустив руки, Федя повернулся к зеркалу спиной. Там, прямо под шеей, наблюдалось ещё одно плечо, из которого и торчала новая конечность. Рука ничем не отличалась от двух обычных. Федя заставил её пошевелить пальцами - получилось. Согнуть её в локте оказалось проблематичнее - локоть торчал наружу и рука немедленно согнулась прям между Фединых ягодиц. Спину, правда, чесать ей было удобно. Вообще, слушалась она так себе, но зато всё время старалась повторить движения своих старших коллег. Выглядела вся эта конструкция непривычно и отвратительно. "Вот, бля", с тихой ненавистью подумал Федя, "мало того что таким именем назвали, дурацким, теперь ещё и руку лишнюю отрастили". Федя справедливо ощущал себя жертвой ситуации.

   На работу в тот день он не пошёл. Выйти на улицу казалось немыслимым, но поглядев в холодильник, он понял, что наверное скоро придется. Даже просто ходить с новой рукой оказалось неудобно - при каждом шаге, рука хлопала его по жопе. Федя нашёл свои самые мешковатые шмотки и крепко заправил руку в штаны. Стало лучше, хотя оттянутый к жопе груз заставлял Федино тело стоять под непривычно высокомерным углом. Сделав быструю вылазку под пристальные взгляды прохожих, Федя прилег подумать как жить дальше. Лежать, кроме как на животе, оказалось практически невозможно.

   Через несколько часов, Федя хмуро сидел перед доктором, который слушал ему грудь прохладным стетоскопом.
   - Ну, что я вам могу сказать, батенька... Вы полностью здоровы. Руки, ноги в порядке. Разве-что спина, вот, больно расчёсана. Переутомились, может, батенька?
   Федя ошеломленно посмотрел на доктора.
   - Доктор, вы с ума сошли! У меня лишняя рука! Как я буду с ней жить? Отрежьте мне её!
   - Ну, батенька... - запнулся доктор. - Руки лишними не бывают. Я не могу отрезать вам абсолютно здоровую конечность! Идите домой, феденька, проспитесь. Давайте я вам таблетки выпишу, мазь для спины... проснетесь как огурчик.
   Доктор был непреклонен. Федя вскочил.
   - Ну, хорошо, доктор! Я её, гадину, сам отрежу! Потом высплюсь на ваших таблетках!
   Федя направился к выходу. Доктор быстро нащупал кнопку под столом - когда Федя подошёл к двери, за ней уже стояли два огромных санитара.
   - У каждого доктора всегда дежурят парочка санитаров, батенька, - объяснил доктор Феде, пока санитары неуклюже натягивали на Федин торс смирительную рубашку, - надо же как-то заставлять людей лечиться. А то, вам лишь-бы резать...

   Сначала, Федя бился смирительной рубашкой об стены, но потом сник, и даже дал себя накормить докторовскими таблетками. Таблетки подействовали успокаивающе и через два дня ему сняли смирительную рубашку. Ещё через несколько дней, Федя встал с кровати и увидел что задняя рука осталась лежать среди мятых простыней. "Ай, молодец доктор!" подумал Федя, злорадно глядя на слабо трепыхающуюся руку. "Подействовали таблетки!" Вскоре Федю выписали из больницы.

   Темно в тот день на улице было, как ночью. То-ли гроза, то-ли ещё чего, но - вдруг: солнце, свет... Люди прищурились, сморщились. Встречаю знакомого, он мне и говорит:
   - Как дела?
   И, смотрит так, с прищуром. Оценивающе. Резкий солнечный свет скомкал его лицо в гримасу; улыбка стала усмешкой, а взгляд спрятался за веками.
   - Хорошо, - отвечаю.
   - У тебя всегда хорошо, - усмехается он сквозь щель в изгибе рта.
   Захожу в помещение. Там темно: мерцают лампы. Правда, люди почему-то гримасы разгладить забыли, так и смотрят сквозь щёлки. Ходят оскалясь, с перекошенными лицами, как-будто знают какую-то горькую тайну и знание это отравляет все их слова и поступки. А я-то, наивный, на солнце гнал.
   Привык, конечно, постепенно. Наверное, оно и раньше так было, просто не замечал я как-то. Но, теперь эти оскалистые лица гадко оттеняли самые обычные вещи. Вот, например, переводит мужик слепую старушку через дорогу. Заботливо, с лицом искажённым в недоброй усмешке. Тревожно за старушку, но и сама она ухмыляется, да так, что непонятно кто-кого... Или вот, два приятеля разговаривают, дружелюбно дотрагиваясь друг-до-друга. Но оба хмурятся, как-будто в лицо фонариком посветили. Встретил подругу: позвала в гости. Идти страшно.
   Увидел на прилавке журнал с японскими комиксами. Остановился, как вкопанный. Даже не вспомнить когда таких в последний раз видел: лица гладкие, глаза распахнутые, печальные... Иду по улице, смотрю: вот! Паренёк стоит на углу, курит, в широко открытых глазах - тоска. Аж светится - солнце нимб за ним рисует. Потянуло меня к нему, да так что грудь перехватило - подхожу, улыбаюсь счастливо:
   - Добрый вечер! - говорю.
   - Иди на хуй, дед... - сказал он и отвернулся равнодушно.

   Маленького Гришу кормили. Рядом сидел дед с Малой Советской Энциклопедией на коленях и читал вслух статью про Палестину. В левой руке он держал раскрытый зонтик. Бабуля тихо напевала песенки на идише, водя ложкой перед Гришиной измазанной физиономией. Иногда, забывшись, Гришка начинал подпевать, за что бывал немедленно наказан ложкой с кашей в рот.

   Гарик незаметно открыл дверь и стоял в коридорчике, глядя на процедуру кормления сына. Цирк-шапито! Скоро они начнут скакать по кухне на стульях, жонглируя сырой картошкой, только-б Гришенька покушал. Раздражение боролось в нём с умилением. Гарик подумал, что надо бы поговорить с Гришкой, чтобы не зарывался.

   Когда Гарик забрал сына, бабуля смахнула вечную слезу и отправилась мыть посуду. "Их вол майн лэбн, авэкгэгэйбн..." донеслось до деда сквозь звон тарелок. Он раскрыл зонтик и углубился в свой любимый том Малой Советской Энциклопедии.

   Даже не знаю как об этом рассказать.

   В детстве, бывало, увозили меня родители куда-нибудь на каникулы... И каждый раз когда я возвращался, в первый вечер плакал от тоски какой-то непонятной. Очень редко это было, вообщем-то только пару раз в год, когда ездили куда-то.

   Вообще, в детстве ты как бутон нераспустившийся - маленькая точка высматривающая кругом на триста-шестьдесят градусов, во трёх измерениях, куда-бы ей выстрелить, в какую сторону расти. Бесчисленное количество путей, возможностей тянут тебя в разные стороны. И душа твоя разрывается от близости всего этого. Ты - то есть, не ты - нет ещё тебя, личность не сформировалась, - это десятки разных судеб сплетенных в одно ликующее ожидание в маленьком детском тельце.

   Выбрать одну из этих судеб значит убить все остальные. Да и выбирать-то вообщем не надо - само выберется.

   В детстве этого не понимаешь. Кажется, решил - на всю жизнь! - что будешь астрономом. Нет, композитором... Нет, буду водить грузовик. Буду ездить по всему свету, жить отшельником на высокой горе, возле моря, под пальмами, на Северном полюсе. Всё помещается в будущем. Потом оно наступает, естественно, только в одном варианте. Твоя жизнь замечательна, но, конечно-же она только одна. Дорога превратилась в рельсы. Ты вырос и стал личностью, и эта личность сожрала всех своих эфемерных братьев.

   Бывает, приходишь домой на рассвете после такого, конкретного кислотного трипа - еле отошёл ещё, только вернулся - заходишь, значит, в свою комнату - и такая тоска берет... И вдруг понимаешь что и комната эта твоя, и руки твои и тело, и жизнь вся: вот они! Когда это первый раз случилось, я понял почему плакал тогда, в детстве, когда с каникул возвращался - в настоящую жизнь из ненастоящей, временной, из трипа где можно быть кем угодно.

   В детстве читаешь там, разную "Жизнь замечательных людей" и думаешь - интересно какая-же у меня будет биография? И вдруг - вот она, твоя биография!

   Еду я как-то в электричке; вагон вылез на мост и едет мимо речки, неба, океана, мостов, улиц и небоскрёбов. Все они медленно, слоями, перемещаются в разных направлениях в зависимости от расстояния. Рядом люди едут - у одного на джинсах цветочек вышит, у другой на виске жилка подёргивается - каждый дышит, каждый думает, смотрит. Со стен вагона слепыми стрелами бьёт реклама: купи это, прочти то, лечись здесь, учись там. Я чуть не захлебнулся. Бляааа! Вся эта абсурдная реальность запутанным многослойным клубком застряла у меня в груди. Начинать её распутывать - это безумие. В буквальном смысле - сойдешь с ума.

   Всю жизнь можно ползать по складкам этой реальности и от тебя зависит насколько глубоки будут эти складочки.

   И тогда я понял: вот оно, моё утешение. Пусть, я - много путей - застыл в один. Но эти три измерения легко могут в любой момент разбить мою личность на мелкие осколки. Или выбить из нее кусочек чтобы легче дышалось...

* * *
   - Ничего страшного, - сказал доктор. - Мы вас от этого быстро вылечим. Вот, возьмите.
   Он протянул Яше несколько бумажек.
   - Через пару дней после начала приёма всё пройдет. Конечно, возможны некоторые побочные явления, ничего серьезного - так, понос, апатия, непроизвольное пошлёпывание языком по губам... вообщем, станете нормальным человеком.
   Яша благодарно засунул рецепты в карман.

^* Двадцаточка: пакетик марихуаны за двадцать долларов

   Эта история началась, вообщем-то, банально. Сенечке как-то захотелось пыхнуть. Пыхнуть под рукой не оказалось, а самый надёжный (и практически единственный) барыга в этот вечер отвечал исключительно короткими гудками. Протомившись почти до полуночи, Сеня разворошил список контактов в своём мобильнике и нашёл там Даников телефон.
   Даник происходил из интеллигентной Питерской семьи, учился на историческом и обладал деликатнейшим характером, обширной музыкальной коллекцией и двумя любимейшими мопсами, которых звали Ars Longa и Vita Brevis. Даник не пил, не курил и не употреблял наркотики. Траву тоже.
   Сеня вгляделся в незнакомый номер. Он помнил барыгу по имени Даник, но смутно, так как закупался у него в последний раз хрен знает когда. Интеллигентнейшего Даника он не помнил вообще - Сеня был крепко обдолбан в тот год когда, на чьей-то тусовке он обменялся с Даником номерами. Поэтому, Сеня твёрдо вдавил пальцем кнопку "Send" и приготовился сделать заказ.
   Когда зазвонил телефон, Даник ещё не спал. Vita Brevis, как обычно, был нездоров и Даник ставил ему банки. Даник прижал к уху трубку.
   - Данильчик, привет сто-лет, - сказал из трубки незнакомый голос.
   - Привет. - настороженно сказал Даник, - А кто это?
   "Не узнал, сука." расстроенно подумал Сеня. Зная хроническую подозрительность присущую этой профессии, Сеня испугался что сделка сорвётся.
   - Не узнаешь, бля, старый обдолбыш! - сказал он как можно фамильярнее, - это же Я! Сеня! Слушай, Даничек, выручай. Очень нужно. Без тебя - никак.
   - А что такое? - спросил Даник. Он смутно припомнил обкуренного юношу с чьей-то тусовки.
   - Нужна двадцаточка, - заискивающе сказал голос из трубки.
   - Прямо сейчас?! - спросил Даник.
   - Да!
   Интеллигентнейший Даник подумал что если практически незнакомый человек звонит в пол-первого ночи и просит двадцать баксов, то наверное, они ему очень нужны. Он открыл рот чтобы ответить, но тут Сеня добавил:
   - Приезжай, я тебя встречу у дома.
   Даник клацнул челюстями, собрал волю в кулак и твёрдо сказал:
   - Нет, я не могу. Не приеду. Я занят и вообще...
   - Тогда, давай, я приеду к тебе, - понимающе сказал Сеня.
   Данику стало неловко что он заставляет человека в такой час ехать к нему за двадцаткой и он поспешил согласиться. Даник продиктовал Сене адрес и, чтобы загладить неловкость, предложил встретить его на углу своей улицы.
   Сеня подъехал к тому самому углу и увидел Даника с двадцати-долларовой купюрой зажатой в кулаке. Прозрение наступило секундой позже и Сеня, вжавшись в сиденье, быстро проехал мимо.

* * *
   Через сто метров Сеню начала донимать совесть. Он вздохнул и принял единственно правильное решение.

   - Спасибо, друг! - с чувством сказал Сеня, принимая у Даника двадцать долларов. - Ты меня ОЧЕНЬ выручил! Я тебе завтра-же её верну!
   - Ну что-ты, - зарделся Даник, - всегда пожалуйста! Возвращай когда сможешь.

   Вернуть двадцатку Сеня конечно-же забыл.